Вы здесь

Поэзия - последняя атака

Константин КОМАРОВ


ПОЭЗИЯ — ПОСЛЕДНЯЯ АТАКА



* * *
Подковырнуть снежок слегка
носком и на скамью усесться,
зима начальная сладка,
как сигарета после секса.

Снег, тонкий-тонкий, как капрон,
асфальта покрывает дикость.
И веришь: победит добро,
как говорил об этом Диккенс.

Почувствуй: время расползлось
и не зудит теперь под кожей.
Всё растворил — и боль, и злость —
сей снег, на счастье так похожий.

Взгляни, как нежно этот снег
облепливает твой ботинок.
А ты ведь просто человек.
Ты — человек, а он — бытиен.

Ты глохнешь от трамвайных визгов,
ты пьёшь чаи и ешь варенья…
А тут — смотри!— всё в снежных искрах,
пространство поглощает время.

Завороженный и веселый,
сидишь, свободно, без нажима
в себя вдыхая невесомость
кружащих в воздухе снежинок.

Сидишь ты, молодой и дерзкий,
с блистанием в глазах лихим,
и понимаешь: снег, как детство,
безвременен и — как стихи.

Нащупаешь в кармане пачку,
достанешь и сорвёшь фольгу,
покуришь глубоко и смачно
и поваляешься в снегу.

И будешь прыгать, как апачи,
и чушь веселую замелешь.
И вновь закуришь… И заплачешь…
Хоть и считал, что не умеешь.



* * *
                                    Марине Палей

Разводящий разводит круги по воде,
разводящий рифмует «везде» и «нигде»,
разводящий не я, разводящий другой,
он работает правой и левой ногой.

Мы сидим в одиночной. Одни. Взаперти.
От речей подкидных никуда не уйти —
ни в луга, ни в поля, ни дурдом разнести,
и никак разводящего не развести.

И тогда остаётся бежать до лотка,
где последнее слово идёт с молотка,
и назад возвращаться уже налегке —
сонным телом по рыжей осенней реке.

И, буквально, на буквы разбив буквари,
молча друга просить — говори, говори,
и надеяться только словить невзначай
из уснувших глубин — отвечай,
отвечай…


* * *
Так любят начинать со слова «так»
стихи о безысходности, однако
из всех иных панических атак
поэзия — последняя атака.

И позволяя миру угнетать
себя, ты избавляешься от ада.
Но всё не так, не так, не так, не так —
как будто бы ты знаешь так, как надо.



* * *
Мир залит жидким креозотом,
и чёрн, как чёрт, и бел, как лист,
разрезав жизнь по эпизодам,
ложится спать слепой артист.

То в полынью, а то в воронку
шальная падает звезда,
а я от времени вдогонку
бегу, надеясь опоздать

туда, где старт целует финиш,
и рефери усталый врёт,
где выстрел ухает, как филин,
но пули замерзают влёт —

уже без скидок на одышку
души, ломящейся в гортань, —
туда, где шьют кафтан на тришку
швеи заречья потудань.

Трубят обрубленные речи
тех, чей отсрочил я визит,
и лихо от меня навстречу
пространство пьяное сквозит.

Нет ни любви уже, ни веры,
надежду побеждает страх,
и плавятся секундомеры
у замерителей в руках.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

На кухне сигарета. Спички.
Накрошен тараканам мел.
Я отдышусь. Попью водички.
Я не успел.
И уцелел.



* * *
В моей руке лежит твоя рука,
и поезда срываются со станций,
а в небе проплывают облака,
спокойные и мудрые, как старцы.

Такие вот картинки невпопад
врезаются в мою глухую дрёму,
стихами Пастернака плачет Сад,
домысленный как комментарий к Дому.

Идиллия не умирает в фарс,
но остаётся светлой и укромной,
пока я наконец не крикну фас
голодным псам печали неуёмной,

когда монетка, падая орлом,
вновь выйдет мне незримою решёткой,
и голос мой сорвётся на излом
не сохнущей, но пересохшей глоткой,

и пальчики свои ты разожмёшь,
отправившись к хорошим и знакомым,
и нервной окончательности дрожь
повиснет и над Садом, и над Домом.

И подлинная грянет неудача,
что значит, как ни странно, — всё не зря.
Не сожалея, не зовя, не плача,
петли не мыля, бритвы не остря,

я стану спать сном крепким и пластидным
без сновидений лакомо-пустых.
Я умиротворён и мне не стыдно,
что я не буду больше видеть их.



* * *
…божишься бросить, начинаешь заново
и ничего не понимаешь сам,
читаешь наизусть стихи Губанова
бальзаковского возраста мадам,

буравишь потолки, глотаешь мультики,
занюхиваешь водку рукавом
и на бумагу льёшь потоки мутные
такого, чего нет ни у кого,

не можешь объяснить, молчишь безудержно
и вдавливаешь девочек в матрас,
да извергаешь помощней Везувия
с утра проклятья миру, матерясь,

зависнув меж людями и поэтами,
не можешь ни подняться,ни упасть,
и точно знаешь, что хотел не этого,
но властвуешь и не меняешь
масть…


* * *
Щека к щеке, к слезе — слеза,
и как-нибудь перезимуем,
пока всё те же адреса
у наших гиблых поцелуев:

мои тебе и мне — твои,
дорогу не забыли губы,
мы мирозданию не любы,
так что скрывайся и таи

все наши нервные дефисы,
враньё ворон, равнин рваньё
и что в душе блуждают лисы,
хвостом сметая бытиё.

Мы отогреемся едва ли,
но там, куда тепло несём,
узнают, как мы зимовали,
и всем расскажут обо всём.

И мальчик с девочкой, быть может,
покинут свой фанерный храм,
чтобы о них узнали тоже
по смёрзшимся в стихи словам.



* * *
Горит звезда. В окно струится ночь —
нет лучше для стиха инварианта.
Но, фабулу пытаясь превозмочь,
клубок из рук роняет Ариадна.

Пульс нитевиден. Голова болит.
Со всех сторон рассеяна Расея,
и звуков тупиковый лабиринт
теснится в горле пьяного Тесея.

Осиротел лирический плацдарм,
но боль в виске пульсирует не к месту —
всё это нужно, чтоб была звезда —
«Послушайте!..» И далее по тексту.



* * *
На столе стоит холодный кофе.
Я уже давно не Холден Колфилд.

Да и дело тут не в кофеине,
Просто небо, как фильма Феллини.

Просто порастратил всю отвагу,
Просто стих уже не жжёт бумагу.

Просто ни братишки, ни сестренки,
Просто вековечны шестеренки,

Что в часах друг другу зубья точат,
Мне уже не досаждая, впрочем.

Рвётся жизнь, как будто кинопленка,
потому что рвётся там, где тонко.

Понемногу затихает тренье,
Зрелость уменьшает силу зренья.

Горло сипнет и поёт неверно,
Так все и кончается, наверно.

Это арифметика простая,
Я спокоен, сам в себя врастая.

Всё, с чем к богу я приду с повинной
делится на восемь с половиной.



* * *
А рыбу — ещё плывущую — уже покрывает кляр.
Звероподобные дети маслят глаза об телик.
Курит на клетке лестничной кашляющий школяр,
а за спиной его скачут по стенам тени.

Прошлое хищно хватает кусок-другой
жизни моей, взбаламученной и школярской.
Пошло шипит асфальт под моей ногой,
воет протяжно в наушниках Эдмунд Шклярский.

До пункта В не дойти и не вернуться в А.
Пой, прощелыга, смейся, скандаль, юродствуй!
Это слова, только одни слова —
жалкая смерть длиною в абзацный отступ.

Ну а за ней тихий калека-бог
прошепелявит: «Что же ты так, пацан-то...
Там в пункте В плачет твоя любовь,
стыдно ей на тебя, горестно и досадно.

Ты возвращайся туда, где слепой торшер
кланяется твоей вечно измятой койке,
я понимаю, что горько в твоей душе,
и потому на столе бессменна бутылка горькой.

Но возвращайся...» — бросил он и исчез.
По возвращении — только раствор рассвета
шторы пропитывал, под одеяло лез.

Жизнь кончалась, но начиналось лето.



* * *
         А. Котельникову

Привет. Живи. Пока.
Люби. Спокойной ночи.
Как коротка строка,
но жизнь ещё короче.

А смерть ещё длинней.
Отдавши зуб за око,
я вряд ли стану злей
от твоего упрёка.

Мне чужды пыл творца
и ревность графомана,
я всё прочел с конца
и вымер слишком рано.

Я слишком поселков
для полиса такого.
На память узелков
завяжешь — и готово.

Мне мерзостно смотреть,
как мыши глину месят,
но если хоть на треть
ты понял этот месседж,

то, значит, всё путем,
и я рублю осину.

А главное — потом.
О главном — не под силу.



* * *
Бессоница, Гомер, тугие паруса...
В конце концов всё попадает в списки:
и шмель живой, и мёртвая оса,
вся водка, анекдоты да ириски.

А что же остается? Ничего
за вычетом протяжных отголосков,
на чернозёмной почве речевой
взрастающих лениво и неброско.

Слова просты и нет у них фамилий,
как брёвнышки харонова плота,
но сквозь густой туман полифонии
я вижу, как хрустальна немота —

сквозная и внесписочная тоже,
красноречивей смерти говоря,
она меня когда-то подытожит,
другие звуки заново творя.

Я окажусь в последнем списке списков —
среди джедаев, сов и кораблей.
Ах, ласточка, как ты летаешь низко! —
Приклей меня к молчанию, приклей!