Вы здесь

А потом поедем в Ялту

Повесть
Файл: Иконка пакета 01_mamontov_appvy.zip (222.88 КБ)

Он представил себе небо над морем, узкие улочки, маленький домик, где они снимут комнату, вообразил шелест гальки на пляже, пестрый зонтик и Лизу в купальнике. Озаренный этим видением, он прошел мимо ювелирного магазина. Ему хотелось зайти и купить кольцо уже сегодня, прямо сейчас. Но сегодняшнее число было под знаком Марса, и Сева не стал рисковать. Ждал знака Венеры. Он вытянул пальцы правой руки и представил, как будет смотреться кольцо на безымянном. Надо привести в порядок ногти, прямо безобразие какое-то с ними.

 

Че-то давно этот твой не заходил, чокнутый, сказал Стасик своей сестре Лизе.

Не называй его так. Он вовсе не чокнутый.

Скажешь, он нормальный? ухмыльнулся Стасик.

Он увлеченный человек.

Стасик втянул щеки и свел глаза к переносице.

Ты на себя посмотри, заметила Лиза брату.

Я, между прочим, пролетарий, человек труда! А он старый шарлатан.

Он ученый!

Ученый! хохотал Стасик. Составил гороскоп Иисуса Христа!

Стасик был не злой мальчик, но ему нравилось дразнить старшую сестру.

И он не старый. Ему только сорок, это расцвет для мужчины.

Угу, угу, кивал брат, а когда тебе стукнет, ну там, полтос ему сколько будет?

Для двадцатидевятилетней Лизы пятьдесят казалось чем-то запредельно далеким, почти как смерть, даже немного хуже.

Ну, я пока за него замуж не собираюсь, сказала Лиза.

Че-то ты долго «не собираешься», брякнул Стасик.

Лиза повернулась и влепила такую затрещину, что братишка грохнулся на спину вместе со стулом. Он забыл о взрывном характере сестры, и вот ему напомнили. Раньше он в таких случаях звал маму теперь было неудобно: все-таки он учился на сварщика, считал себя пролетарием.

Родители назвали Севу в честь Себастьяна Баха. Мама, Ядвига Карпинская, была пианисткой, преподавателем на кафедре специального фортепиано и усаживалась за «Хорошо темперированный клавир», как другие за рукоделие или семечки, то есть полностью растворяясь в процессе. Отец Севы, Тимур Александрович Григорьев, окончил судоводительский факультет ДВИМУ и ходил первым помощником капитана сначала на спасателе «Диомид», потом на сухогрузе «Владимир Маяковский». Мама надеялась, что Сева пойдет по стопам отца, отец же мечтал видеть сына знаменитым футболистом. Сева бесконечно посещал спортивные секции, в том числе и футбольную, однако не блистал. «Зачем ему футбол? говорила мама. Это несерьезно! Пусть будет капитаном. Как ты. Будет у меня два капитана!» «Может стать капитаном футбольный команды», парировал Тимур Александрович.

Но Сева обескуражил обоих, когда поступил на театральный факультет. «Будешь как Боярский, что ли? спросил отец. Пока-пока-пока-чивая перьями…» «Не нужно так, Тима, взяла его за локоть супруга. Он будет как Марлон Брандо». Действительно, фактура у Севы была выигрышная. Почти как у всех в юности.

В дипломном спектакле «Ревизор» Сева играл Добчинского, он вышел на сцену с приклеенным носом, в лысом парике, и нарядные родители, сидевшие в первом ряду, не узнали его.

После учебы Севу распределили в драмтеатр города Советская Гавань. Услышав об этом, Тимур Александрович, который знал это место не понаслышке, сказал сыну: «Давай, пока не поздно, матросом на плавкран устрою, к Тихону Федоровичу, ну, для начала… К себе взять не могу, виза нужна в загранку». Но Сева собрал чемоданы и уехал. «Что это за Совгавань такая?» тревожно спрашивала Ядвига Францевна. «Нормальная», пожимал плечами муж.

Засекин, сорокалетний премьер совгаванской труппы, играл в театре все главные роли, включая Тома Сойера в детском спектакле. Был он сухой, крепкий, с мослатыми кулаками. Перед выходом на сцену выпивал для вдохновения стакан водки. По совместительству был председателем профкома. Учил опыту молодых актеров. Некоторых бил. Севе досталось место в грим-уборной рядом с Засекиным. Когда Сева пришел в первый раз, поздоровался и занял свое место, он с ужасом понял, что забыл отчество премьера Сергей Петрович или Сергей Палыч? Засекин гримировался, не глядя на новобранца. Потом, покосившись, спросил: «У кого учился?» Сева ответил. «У Захарыча?! просиял премьер и протянул руку: Дядя Сережа».

В репертуаре была старая, с клепаными бортами мхатовской школы пятидесятых, выходящая раз в месяц на театральный рейд постановка «Короля Лира», оставшаяся еще от прежнего главрежа и, как сказал бы Тимур Александрович, в штиль едва дававшая десять узлов ходу, зато копоти на весь горизонт. Здесь Севе повезло, его ввели во второй состав на роль Эдмунда. «Природа, ты моя богиня!» повторял он благодарно. «Ну что ты поешь? Это не ария, обрывал его Глостер, заслуженный артист Рева. Ты пойми: он рассуждает. Отвернись после первой строчки, улыбаясь. А на пятой заплачь. Чтобы слезы в глазах стояли, когда ты говоришь: “За то, что я родился позже брата // На год иль два?”»

А в детском спектакле у Севы была роль зайчика с двумя репликами, обилием визга и беготни.

Из соседнего поселка Заветы Ильича, где была база Тихоокеанского флота, раз в неделю привозили по четыре роты матросов. Тогда в театре был аншлаг и пахло казармой.

На задней, глухой стене театра еще висел вылинявший транспарант: «Навстречу БАМу!» Порт считался конечной точкой строительства Байкало-Амурской магистрали.

Город окружали лесистые сопки, откуда открывался вид на судоремонтный завод и Татарский пролив. Теперь все это было уже далеко в прошлом.

 

Дома в серванте, за стеклом, витринно лежали два конверта. В них до поры тихо зрела мечта. В одном были деньги на кольца, во втором на Ялту. Севастьян в своих мечтах был педантичен. Он размышлял, что сказать, как сказать. В мыслях уже преподносил Лизе бархатную коробочку и говорил… Но все казалось неподходяще, как-то выспренно или, напротив, легкомысленно; и то и другое пошловато. Сева в своей жизни уже делал предложение. И к несчастью, успешно. Опыт неудачного брака закалил его, и он думал, что закалки хватит на всю жизнь. Встреча с Лизой протаранила эту броню, и теперь Севастьян тонул, погружаясь в зеленую прохладу ее глаз, со сладким ужасом наблюдая сильный дифферент на левый борт, и, как Эдмунд, берясь за сердце, моргал со слезами на глазах. «Молодец, вот так пойдет», некстати доносился из далекого воспоминания голос заслуженного артиста Ревы.

 

Перед днем Венеры (красота, роскошь, украшения) по гороскопу идет день Юпитера (увлечения, азартные игры, удача), поэтому Сева не удивился, что именно в этот день к нему зашел Коля Михайлов. История этого человека поучительна. Коля Михайлов был строг в быту. Он выбил жене передние зубы во время семейной ссоры. Потом она вставила пластмассовые. У них был маленький, тем не менее крепкий семейный бизнес. Они продавали детские игрушки. Дарили, так сказать, людям радость. Михайлов был невысокого роста, но властный мужчина и вполне, что называется, патриарх в своей многодетной семье. Жена страдала от его характера молча берегла вставленные зубы.

У русского человека кроме семьи и бизнеса должно быть еще что-нибудь. Увлечение. Коля Михайлов имел две страсти. Он любил играть и лечиться. Играл он не с опостылевшими игрушками из собственного магазина. Он играл в автоматах, которых тогда было множество, и были они на каждом шагу. А лечился от паразитов. Однажды он прочел книгу, что во всем виноваты паразиты. Это была третья по счету книга в его жизни после «Незнайки» и «Устава караульной службы». И как только Коля ее прочел, сразу почувствовал себя худо. Недомогание кочевало в его теле от одного органа к другому с такой скоростью, что Коля не успевал записываться на прием к узким специалистам. Брал талончик к хирургу, а глядь уже требовался окулист. Такие вот плоды просвещения.

Самое досадное, что в связи с пошатнувшимся здоровьем от него отвернулась удача. Он стал сильно проигрывать в автоматах. Тогда он заказал еще вагон игрушек в Китае, взял билет в Москву, посадил жену за прилавок, сам же улетел на прием к светилам медицины. В Москве он истратил много денег, однако расстроило его не это, а роковой диагноз: здоров. А один доктор даже сказал, что ему надо показаться психиатру. На него Михайлов затаил особую обиду и полетел домой с печальной мыслью: «В моем случае медицина бессильна».

Пошатнулось не только здоровье и семейный бюджет был подорван дорогими консультациями. Требовалось его пополнить, и больной самоотверженно, невзирая на недомогание, каждый вечер отправлялся играть. Он знал, что должен выиграть. Но домашние этого не понимали. (О домашние наши! Эти вечные матросы Колумба с их бесконечным нытьем: «ну хватит уже!», «ну не надо!», «вернемся, нет там никакой Индии!», «он сумасшедший!», «куда ты завел нас на нашу погибель?!») Стоит человеку дать слабину и прежде робкие домочадцы поднимают голову, начинают роптать, а потом и вовсе распоясываются и доходят до скандалов, видя, что у вас нет прежних сил. И Валя Михайлова кричала на мужа, что он их погубит своей игроманией, прикрывая все же ладонью зубы. Тогда он стал уходить в казино тайно, часа в три ночи, дождавшись, когда все уснут. От недосыпания нервы у него расстроились.

В этот день Михайлов был мрачно возбужден и трясся, как с похмелья. Сева предложил ему рюмку коньяка. «От паразитов» Коля выпил и рассказал, что жена вытащила из кассы дневную выручку и не отдает ему. Он хотел ее побить, но старший сын вступился, помешал.

Да плюнь ты, еще заработаешь, сказал Сева.

Коля мрачно посмотрел:

Они меня и в магазин теперь не пускают. В мой магазин!

Сева вздохнул. Он, было время, жил в этом магазине, когда вернулся из Совгавани.

Коля, я тебе как друг скажу: ты больной человек. Нет, не в том смысле, в котором ты все время думаешь и лечишься. Ты сумасшедший. Проанализируй свои поступки за последнее время.

Коля поглядел молча, а потом вдруг закричал:

А я тебе говорил! А я тебя просил как друга! А ты мне помог?!

Ты о чем, Коля? Опять про деньги?

Какие деньги? возмущенно вскочил Коля. Я тебя просил простую вещь сделать, ведь ты же можешь: назови мне число!

А, ты про это… Пойми, Коля, я не шарлатан. Не могу я тебе назвать число. Нет такого числа! Нельзя его вычислить.

Люди говорят, что можно!

Кто? Такие же сумасшедшие, как ты?!

У меня выбора нет, я все равно добьюсь. И, мгновенно успокоившись, Михайлов будничной скороговоркой произнес: Дай мне пятнадцать тысяч до следующей недели, а лучше сорок.

Я уезжаю, Коля. У меня денег в обрез.

Куда?

В Ялту.

Потеряв интерес к беседе, Коля сам налил рюмку хозяину и себе.

Нет-нет, мне еще работать, отказался хозяин.

Так и мне нельзя: вечером за руль, ответил Коля.

Такой аргумент в России обладает безупречной убедительностью, и друзья чокнулись. А дальше произошло что-то необыкновенное, потому что кончилась бутылка коньяка, а за ней бутылка бренди, и после нее таким водянистым казался вкус портвейна, который принес сосед по площадке, маленький кривоногий слесарь с судоремонтного завода. До этого Сева видел его только мельком. Раньше Сева считал, что у них нет общих тем и интересов, а теперь вот увлеченно рассказывал соседу об одном нумерологическом трактате. И умный слесарь кивал, подливая портвейн Севе, Коле и себе. Ему все было понятно. У него было среднетехническое образование. И, воодушевленный этим, Сева сходил вместе со слесарем в магазин. «Зачем же вы водку взяли?!» испугался Михайлов, которому вечером было за руль. А Сева со слесарем засмеялись. Потому что это очень смешно показалось обоим. Сева даже заплакал: «Ты так это хорошо сказал! Поехали с нами в Ялту, Коля!» Дальше все погрузилось в туман, из которого через семь часов взошло раскаленное головной болью солнце.

Это давно забытое состояние было хорошо знакомо Севе по его прошлой жизни. Первый Новый год в Советской Гавани он отмечал с коллегами. Театральное фойе было украшено серпантином. Премьер Засекин пел под фонограмму «Strangers in the night», Сева танцевал чарльстон вместе с Любой Синеруковой, выстреливали пробки шампанского. Жизнь наконец казалась такой, какой она должна быть.

А в десять утра Сева должен был играть этого своего зайчика в детском спектакле. Зеленые пятна плавали у него перед глазами, медленно превращаясь в лиловые. Собственный голос звучал издали, как чужой. Сева загримировался, натянул заячьи уши и поглядел в зеркало. «На», сказал ему заслуженный Рева с бородой Деда Мороза и протянул стакан водки. Он застонал, отвернувшись. «Надо, надо», подтвердил Засекин. Сева выпил полстакана и сидел, содрогаясь от спазмов. Выскочив на сцену и сделав по ней круг прыжками, Сева понял, что сейчас начнется. Он ускакал в правую кулису, и там его вырвало, потом вернулся, сделал еще круг, ускакал в левую кулису, и там его опять вырвало. Помреж сообразил принести тазик. И после каждой пробежки Сева подбегал к этому тазику, а помреж, зажав рот, беззвучно хохотал. «Надо было гримом закусить тогда б не рвало, это проверено», серьезно посоветовал Засекин; он любил поглядеть, как простофили слушались его и жрали грим…

Сегодня, открыв глаза, Сева почувствовал не просто тяжелое похмелье он почувствовал, что умирает, и вскочил, держась рукой за остановившееся сердце.

 

Они идут, а улицы расходятся по сторонам от них кулисами, и каждая расписана, как японская ширма. Влажный тугой ветер мешает дышать и портит прическу Лизы; у Стасика прически нет. На углу куст сирени отчаянно машет им, как знакомым. Лиза с братом входят в храм под вывеской. Между сливочных колонн и зеркал плывут на эскалаторе. Навстречу широко улыбается транспарант: «Распродажа».

Стасик примеряет тускло блестящие берцы с ремешками. Лиза идет вдоль лебяжьей выставки туфель и замирает. Берет с полки. Малы. Ищет другую пару. Gianmarco Lorenzi. Конечно, китайские, но все равно! Ищут вместе с продавщицей. Вот последняя коробка. Лиза задержала дыхание. Загадала: если подойдут, выйду замуж за Григорьева.

Теперь плывут дальше. Оба счастливые, с коробками. Стасик больше не обижается за ту оплеуху. Оба любят друг друга и весь мир. Хорошо быть счастливым.

Толстые стеклянные двери сами открываются навстречу, пропуская к рядам разноцветных флаконов: красных, черных, синих, прозрачных, золотых. Вот небеса! Райские сады. И Лиза, как бабочка, от одного цветка-флакона к другому. Мечтательно лакомится. Стасик уже выбрал себе флакон в виде гранаты-лимонки. Мужественно держит ее в руке.

После этого парфюмерного грота улица кажется такой разреженной! Мокрые автомобили выгнули отражения зданий. Лиза со Стасиком смеются просто так. Лизе двадцать девять, Стасику семнадцать. Впереди целая вечность счастья.

«Это я еще подумаю», про себя говорит Лиза; она надеется, что небеса не расслышали ее скоропалительного, по слабости данного обета.

Не хочется сегодня на работу. Хотя ее там ценят, она ответственный сотрудник, хороший администратор. Лиза обижается, когда их фирму некоторые называют на старый лад похоронное бюро. «Мы фирма ритуальных услуг “Вознесение”», всегда поправляет она. Помимо работы с клиентами, оформления заказов, Лиза еще отвечает за ритуальную флористику. Ей с детства нравились цветы. И вот мечта ее, можно сказать, сбылась. Кроме цветов в ее ведении еще и мониторинг сайта компании, она читает все отзывы. «Нас хвалят, радуется Лиза, наш рейтинг выше, чем у “Обелиска”».

 

Сева понял, что не умрет. Еще болела голова, периодически рвало, но уже было не так страшно. Смутные воспоминания о вчерашнем вызывали тошноту. Он старался отвлечься. «Потом вспомню все». Принялся считать, однако это не помогало: за жиденьким частоколом цифр проплывали давешние пьяные рожи и реплики тогда он стал думать о том, как они с Лизой поедут в Ялту. Хорошо, что он заранее откладывал деньги. Воображаемая линия морского горизонта успокоила Севу, и он провалился куда-то за нее.

Проснувшись, поплелся по квартире, украшенной остатками вчерашнего восторга. Диаграммы и таблицы гороскопов, над которыми Сева работал в последний месяц, свалились со стола (возможно, их смело сквозняком) и теперь лежали на полу, пара листов наложились друг на друга. Это были вычисления, для удобства совмещения и анализа сделанные на страницах тонкого прозрачного пластика.

Сева зацепился за диаграммы взглядом; поймав неожиданную комбинацию, но еще в каких-то секундах до ее осознания, до приближения этой лавины, поднял глаза и посмотрел в зеркало. Свое лицо было последнее, что он успел увидеть, а затем будто вошел в это зеркало, соединился с собственным потусторонним взглядом, одновременно с обрушившейся на него разгадкой, которая заключала в себе некий универсальный ключ. Сева осознал себя самого вполне и этим как бы мгновенно закавычил свою жизнь как понятую и осознанную. Он со страхом подумал, что это случайность, обернулся к диаграммам, надеясь отыскать ошибку в первом, мгновенном выводе и через эту ошибку как-то еще выбраться наружу. Но ошибки не было. Как из одной галактики в другую, Севастьян за один больно сверкнувший миг переместился в другого себя. Как человек, неожиданно запертый, отчаянно дергает ручку двери, кидается всем телом так внутренне метался Севастьян, запечатанный, как джинн, в сосуде своего нового «я». А вот потом он уже действительно потерял сознание.

Неизвестно через какое время он очнулся как узник в новой для него тюрьме. Он лежал на полу. Видел снизу открытую дверцу платяного шкафа, в котором висело его осеннее пальто. Видел поблескивающую пуговицу, грубо пришитую. Вспомнил, как он сам неумело пришивал ее недавно, и заплакал от жалости к своему прекрасному прошлому. Через разглядывание этой пуговицы с четырьмя маленькими дырочками посередине ему открылись тайны мироздания. Севастьян лежал так два, а может быть, три или четыре часа.

Несколько раз звонил телефон, и Севастьян слышал его, но как будто бы из-под воды. А затем наступила ночь и день Венеры закончился.

Сон исцелил его ровно настолько, чтобы он смог встать и попить воды прямо из крана, чего прежний Сева никогда не делал. Он понимал, что с ним что-то произошло, однако никакими словами не мог этого описать. Снова склонился над листами диаграмм. И понял, что за вчерашний день, разглядывая пуговицу от пальто, он продвинулся еще дальше от себя прежнего.

Тюбик зубной пасты привел Севастьяна в ступор. Он не мог вспомнить, как это открывается и, вообще, зачем? Сила привычки привела его в ванную и бросила наедине с зубной щеткой. Так и просидел час, глядя на струю из крана.

И только к концу второго дня чувство голода вернуло ему какую-то долю бывшей его личности. Тогда же он ответил на первый звонок.

Алло.

Кто это? спросил голос. Севу позовите к телефону.

Это я, ответил Сева.

Ворона пересекла светлый прямоугольник окна и тут же унесла Севу за собой в берендееву глухомань, в тихий лесной сумрак, влажную прель прошлогодней коричнево-лимонной листвы, похожей на подгнившие яблоки, которую он видел через перекрестья мокрых веток с осязаемой четкостью. Потом ворона пролетела над сельским кладбищем на рыжем пригорке, с которого недавно сошел снег, зимой заносивший доверху убогие оградки, кресты и пирамидки; теперь они, освещенные лучом, метко пущенным между туч, весело блеснули, отразившись в черном вороньем глазу. И птица каркнула им в ответ так, что одинокий мужичок на погосте, задрав голову, взялся за шапку. Желтая полоса дороги наискось прошла под вороной; трактор с прицепом стоял на обочине уже давно, прицеп был без колес, а трактор без гусениц. Болотистая, топкая равнина глядела в небо бесчисленными округлыми зеркалами промеж густой ряски. Ворона с упругой уверенностью летела дальше, не зная, что она летит, что она ворона. И Севастьян позавидовал ей, потому что он знал всё.

Алло. Лиза, я тебя слушаю.

Что у тебя с голосом? Ты, вообще, куда пропал?!

Я был дома.

А почему трубку не брал?!

Сева задумался.

Ты обо мне хоть подумал?

Нет, честно ответил Севастьян.

Лиза дала отбой.

Слово «Ялта» осветило часть прежней жизни. Но уже по-другому как будто раньше это была Ялта утром, а теперь в сумерках, и к тому же не Ялта. «И еще что-то было, вспоминал Сева. Ах да, были деньги в двух конвертах, в серванте». Он подошел, открыл створки серванта. Конвертов не было.

Тут же зазвонил мобильный. Он взял трубку.

Севан, привет!

Алло.

Ты что, спишь?

Нет.

Что у тебя с голосом? Как дела? Куда исчез?

А это кто?

Ты шутишь?! Это я, Михайлов.

А-а…

Ты что там, в запой ушел с этим слесарем?

С каким слесарем?

Тяжелая маета нарастала во время разговора, и Севастьян стал ходить по комнате от стены к окну.

Мне некогда, я сейчас уезжаю, сказал он, чтобы прекратить эту маету.

Куда это?

Севастьян задумался и вспомнил:

В Ялту.

Да? удивился собеседник.

Да. Пока! И только тут Сева сообразил, кто это такой Михайлов. А-а, Коля?! Это ты?

Да… а кто же…

Один, шесть, пять, один, шесть.

Чего один, шесть?

Ну, ты цифры у меня спрашивал. Запиши. Всё. Пока!

Сева положил телефон, который тут же зазвонил снова и звонил не переставая. Потом разрядился.

 

А на другой день приехала двоюродная тетка Севы Валентина, о существовании которой он совсем забыл за недавними потрясениями. Впрочем, и тетка Валентина забыла о существовании племянника в своей квартире. Последние три года она страдала расстройством памяти «по типу болезни Альцгеймера», как было записано в ее медицинской карте. Неделю она провела в доме отдыха под попечительством подруги Анастасии.

Теперь они обе стояли на пороге: хрупкая, растерянная Валентина и за ней спокойная, широколицая, будто из камня тесанная Анастасия. Глаза тетки Валентины дрожали тревожные, вопросительные, а глаза Анастасии глядели крепко и бессмысленно.

Сева, ты приехал? растерянно спросила тетка.

Это мы приехали, прогудела сзади Анастасия, легонько подталкивая ее в спину.

И сразу в трехкомнатной квартире стало тесно. Сева так и стоял как столб посреди прихожей, мешая старушкам развернуться, чтобы снять пальто. Потом тетка Валентина пила чай и рассказывала, как она прекрасно отдохнула, какие там были процедуры, ванны и кино по вечерам. Только после обеда, когда нет процедур, немного скучно, зато какая природа, какой воздух. «Как называется этот санаторий?» поминутно спрашивала она у Анастасии. Та грузно поворачивалась на узкой кухне, заваривала чай и гудела: «Загорье». — «Да, да, потому что за горами!» радостно повторяла тетка Валентина, кивая и наливая себе из третьей по счету чашки в блюдце. «А ты давно приехал, Сева?» спрашивала она. «Он здесь у тебя третий год живет», отвечала Анастасия. «Ну да, ну да, кивая кудельками, соглашалась Валентина. А мы с Настей были в санатории, Сева. Ты не представляешь, как там прекрасно! Как он называется, Настя?» Она прямо дрожала от радости. «На следующий год поедем туда опять все вместе?» спрашивала она.

Сева смотрел на нее и видел, что ей сладко жить, что она счастлива, и от этого у него стало тяжело на сердце. «Почему родители не взяли с собой тетку Валентину, когда пять лет назад уехали за границу? Может быть, там ее смогли бы вылечить? думал он. Сначала мозг не контролирует память, потом доходит очередь до дыхания». И зная все это, видеть ее сейчас счастливой было тяжело. Сева ушел в свою комнату. Он сел на край кровати и не знал, что ему делать. Все привычные занятия больше не имели смысла. Он просидел так минуту. А сколько еще нужно? И для чего? Поняв, что так сидеть невыносимо, быстро оделся и вышел на улицу.

На улице все были заняты. Один шел через дорогу, другой вдоль дороги, третий и четвертый стояли и говорили, двигая руками, что-то показывая друг другу; женщина с золотыми волосами сидела в тени недавно распустившейся яблони, как королева на старинной картине, и, прижав к уху телефонную трубку, кивала, встряхивая золотыми локонами, наконец сказала: «Вот и не рыпайся, сиди на жопе ровно»; водитель вылез из кабины грузовика, дети несли портфели, дворники в оранжевых жилетах стояли, одна только птица пролетела без всякой цели. Но, наверное, и у нее было зачем лететь, с тоской подумал Сева, чувствуя свое бесконечное одиночество, отрезанность от всех этих людей, зная про каждого из них, что с ними будет, так ему казалось, во всяком случае, и не зная, как с этим знанием жить, и, главное, бесконечно завидуя им, незнающим.

Механически и он пошел как другие, не отличаясь от других, завернул в магазин и, чтобы прекратить всю эту тревогу, купил бутылку водки; остановился за углом магазина, стал пить из горлышка, поймав на себе взгляд прохожего; и тихий, успокоительный луч нашел его, пробившись с небес в городскую тесноту и заодно позолотив бок мусорного контейнера по соседству. Сева перевел дыхание. Водка казалась водой.

 

Он вернулся домой только через тринадцать дней. Небритый, в чужом длинном пальто, надетом поверх чужого спортивного костюма, он вышел из милицейской машины, потер ладонью заросший подбородок, посмотрел на деревья перед домом, на детскую площадку. Сорока прыгала возле лужи. Облако стояло. С веток капало.

Сева, ты уже пришел? спросила из кухни тетка Валентина. Или еще только собираешься?

Все две недели с ней жила Анастасия.

Да, ответил Сева.

Это хорошо, бодро отозвалась Валентина.

В своей комнате, раскрыв дверцу шкафа, он разглядывал вещи, провел рукой по ряду вешалок.

А ты где был?! всплеснула руками Анастасия, появившись из спальни.

Сева задумался.

В командировке, сказал он тихо.

Не мог вспомнить толком, что было, куда потерялись эти тринадцать дней.

Господи! снова всплеснула руками Анастасия и затарахтела неразборчиво, скоро, много, с жалобным укором.

Да, сказал Сева и закрыл за собой дверь комнаты.

* * *

Михайлов хорошо помнил тот день, когда он разбил машину. Это было на перекрестке, перед светофором. Михайлов просто не нажал на тормоз и въехал в зад серому «рено». Но это происшествие он воспринял только как досадную помеху. Куда важнее было то, что из-за удара он не расслышал последней цифры. Кажется, «шесть», но Михайлов был не уверен, телефон выпал у него из ладони, ударился о приборную доску и завалился под ноги. Абонент больше не брал трубку.

Наскоро уладив необходимые формальности с водителем «рено», Михайлов приехал к Севе домой и час подряд жал кнопку его звонка, пинал ногой в дверь. Помимо последней цифры, было неясно, в какой именно лотерее участвовать. Он знал только две таких в России. Можно поставить на обе. Не зная последней цифры, можно указать все десять возможных вариантов, купив десять разных карточек, успокаивал он себя. А если это что-то другое? Кроме того, Михайлов никогда не играл в государственную лотерею. Он не доверял государству. Что это может быть еще? Дата и время? 16516. В 16–51, шестого числа. Завтра шестое, с ужасом подумал Михайлов. Просто прийти и сделать ставку где угодно в 16–51? Завтра. А если нужно последовательно сделать ставки на «1», «6», «5», снова «1» и снова «6» в автомате, подумал он, холодея сердцем. Ничего, можно охватить все варианты, успокаивал он себя. Такого стресса он не испытывал даже во времена лечения от паразитов.

«Господи! Наставь меня!» воззвал Михайлов. Он вошел в церковь и нервно молился, стоя перед иконой, до тех пор пока старушки монашки не стали гасить свечи. К нему подошел батюшка.

Вижу, большая у вас нужда в Господе.

Большая, ответил Михайлов угодливо.

И неожиданно для себя, развернувшись к попу, стал рассказывать, что он очень болен, и жена его больна, и нужны деньги на лечение. А дети маленькие. Поп кивал. А когда услышал про лотерею, улыбнулся.

Скажите, какому святому молиться? спросил Михайлов.

Молитесь святому Пантелеймону о здравии вашем и супруги вашей. Венчаны?

Да! горячо соврал Михайлов.

Как был ты брехло, так и остался, усмехнулся священник. Не узнаешь, что ли?

Михайлов оторопел.

Ну?

Кондрашов?

Батюшка широко улыбнулся:

В седьмом классе за одной партой сидели, булочки из буфета воровали, помнишь?

Ну! обрадовался Михайлов.

Что у тебя за дело? Правда, что ли, болен?

Правда, но это сейчас не главное…

Через паузу сомнения он рассказал, в чем дело. Кондрашов выслушал молча, не перебивая и ответил:

Плюнь. Это бес тебя морочит.

Нет-нет