Вы здесь

Тысяча снов

На пустынном этом перевале…


 

Об подковы скакуна искрится камень.

Ночь бездонна. Чертов перевал.

Поведя испуганно боками,

Конь застыл скалою среди скал.


 

Звуки бубна заглушает стая:

Хрип ворон и трескотня сорок.

Медноносый черт — карга глухая —

Жадно лижет лошадиный бок.


 

На пустынном этом перевале

Дух бессмертный мой вступает в спор

С силами, что бег заколдовали,

С дьяволом, что вперился в упор.


 

Дух-хранитель, мы с тобою братья!

И одна богиня — на двоих.

Принимает нас в свои объятья,

Как палач, безмолвствующий стих...


 

Встало солнце, словом набухая,

Спряталась кровавая луна.

Медноносый черт — карга глухая —

Захлебнулся потом скакуна.


 


 

Тысяча снов


 

«На ногтях не сеют зерна,

На худой блохе не таскают бревна.

Все остальное — сон и довольно вздорно», —

Помню, отец повторял упорно.

И всякий раз, когда во сне опять

Дьяволы начинают меня терзать,

Посылая Эзер и Казар-собак,

Чтоб перегрыз мне горло смертельный враг;


 

Голых женщин — чтоб плясками обольстить,

Яствами сплетен меня отравить, —

Сопротивляюсь им до конца,

Вспоминая мудрый завет отца:


 

«На ногтях не сеют зерна,

На худой блохе не таскают бревна.

А остальное — лишь сон пустой!»

Страхами не живу — живу мечтой.


 


 

Тополь с дурной славой


 

В ущелье узком Буйлалыг-Хема

Когда-то тополь рос с недоброй славой:

Всех тех, кого обидела судьба,

В соблазн вводил он веткой сухощавой.


 

Поблизости жил некий озорник.

Он похвалялся: «Мне сам черт не страшен!

Я предрассудкам верить не привык,

С нечистой силой запросто попляшем!»


 

Однажды к тополю с веревкою пришел,

Мол, ничего дурного мне не станет,

Покрепче сук на дереве нашел,

Петлю закинул, ногу вдел и тянет!


 

Но тополь еле слышно прошептал:

«Ты начал не с того, сподручней с шеи».

Шалун рассудок чуть не потерял

И убежал, от ужаса немея.


 

На свете многое случается, друзья,

Во что поверить до поры нельзя…


 


 


 

МОГИЛЬНЫЙ КАМЕНЬ ПОЭТА


 

Когда расколот мир,

трещина проходит через сердце поэта.

Генрих Гейне


 

Будь же радостен и помни, мой Хафиз:

Прежде сгинешь ты, прославишься потом!

Хафиз


 

Почему поэты умирают рано?

Почему сердца их — колотая рана?

«Пьяницы», «бродяги» — назовут при жизни,

А талант оценят только после тризны?

Бог ссудил им много и спросил с процентом?

Кто — петлей аркана, кто — хмельным абсентом

Платят за возможность взять аккорд на лире

В этом несозвучном, глуховатом мире…

Рюмка недопита у Серен-оола.

Плачет в поле ветер арфою эола.

У Доржу — все схоже, у Олчей-оола:

Поняла их Вечность сразу, с полуслова…

Диалог Антона с гиблым перекатом

Тоже с полуслова вдаль унес куда-то…

Постранично книгу скорбную листая,

Вспоминаю брата — сына Болустая:

Только разобрался с ношею поэта,

И уже не с нами, в недоступном где-то…

О, мои собратья, помните о «вечном»,

Но спешить не надо в направленье Млечном!

Берегите сердце, пусть оно не рвется.

Жизнь — скоротечна, слава улыбнется…


 

(Доржу Монгуш, Владимир Серен-оол, Олчей-оол Монгуш, Николай Ооржак Болустайович, Антон Уержаа — тувинские поэты, рано ушедшие в мир иной. — Прим. авт.)


 


 


 

Матери


 

Когда у меня появились первые зубки,

Ты, мама, зарезать барана для меня попросила:

«Мой нежный малыш захотел буурек1», — говорила с улыбкой

И на грязный ширтек2 меня никогда не садила.


 

Подростком, за столом, я держал в руках балдыр эъди3,

Так как вырос уже из детского платья.

А право лакомиться буурек — погоди —

Получил самый младший из многих братьев.


 

Когда впервые невестка тебя навещала,

Ты говорила: «Мой сын возмужал, стал большим и нужным».

Помню, мама, наш чайлаг4, как ты нас угощала

В знак уважения грудинкой и колбасой сычужной.


 

Когда ты, мама, ушла за красной солью5,

Над могилой твоей клубился пар от грудинки,

Провожая тебя к неземному застолью,

Туда, где не тают льдинки…


 

Перевод Юрия Богатырёва


 

1 Буурек — национальное блюдо.

2 Ширтек — войлочный ковер.

3 Балдыр эъди — лытка.

4 Чайлаг — летнее пастбище.

5 Уходить за красной солью — уходить в мир иной.